Мы в котловане, или один архипелаг

Мой арт-эксперимент с генерацией изображений силами искусственного интеллекта.

Здесь в Окленде уж позабыли и о ковиде, и о войне, уж слишком на отшибе страна. В целом, очень сложно, находясь здесь, передать ощущения от всего, связанного с русско-украинской войной. Моя семья — эмигранты в первом поколении, уж скоро двадцать лет будет, как мы живём за границей. Наш ребёнок говорит по-русски процентов на 80%, пишет по-русски лишь на открытках «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, МАМА!», а читает лишь, когда игра-квест с кириллическими записками обещает в конце пути киндер-сюрприз. У нас есть украинские друзья и родственники, есть русские родители и братья с сёстрами.

Война, безусловно, чувствуется намного слабее, чем в Евразийской части мира. Для других новозеландцев, многие из них эмигранты из других стран со сложной историей, все наши славянские страдания чрезвычайно далеки и непонятны. Сирия 2.0: где-то там опять какие-то там конфликты, злой Путин тужится в бункере, дети гибнут, это очень печально. Печально, но не более. У них не застрял кирпич в груди, не наворачиваются слёзы, когда речь заходит о войне и разрушенных судьбах миллионов людей.

Есть два уровня несоответствия, как минимум две пропасти. Когда русский жалуется на свой быт украинцу — это человек, порезавшийся при утренне бритье объясняет свой дискомфорт человеку, которому оторвало взрывом ноги. Папа, который остался в российской глубинке, спрашивает: «Что говорят твои украинские друзья, когда война закончится?» Мои даже самые близкие украинские друзья не говорят со мной о таком. Война закончится, когда русские уйдут, это очевидно для всех. Мне, который расстраивается от новостей с Медузы и постов в канале Nexta, не понять украинских друзей, которые смотрят совсем другие картинки: они пытаются найти родственников по фотографиям человеческих останков; они пытаются вывезти родителей, которых русские бомбят во время зум-звонков.

И вторая пропасть поменьше: когда новозеландец, всю жизнь проживший в мире, где ценят человеческую жизнь, пытается понять, что чувствуют сейчас завязшие в войне стороны. Новости о войне сползли в нижнюю часть новостных страниц. Их заменили мелкие местечковые политические дрязги и статьи на тему «кот уснул в стиральной машине, а хозяйка не заметила и включила». Сейчас в Новой Зеландии зима, и погодные катаклизмы интересуют читателей горазд больше, чем геополитические игры погрязшего в проблемах внешнего мира.

Конечно, и украинцев, и сопереживающих русских, которые здесь, поддерживают все, кто может. И нет никакой русофобии, о которых говорит пропаганда. Я не встречал. Однако, делается это — и их можно понять, это не упрёк, а констатация — в основном без погружения и эмоциональной вовлечённости. В британско-новозеландско-канадско-австралийской культуре в целом не принято лезть в душу к другому человеку, и нет ожидания, что он начнёт её выворачивать. «Грузить» своими проблемами неуважительно даже как-то. Мы и не грузим.

А мы, рождённые в СССР, похоже, так погружены и отягощены наследием прошлого, что очень хотели бы вынырнуть, но, как в кошмарном сне — не можем.

Заметил недавно, что, как война началась, так, не сговариваясь, мой интеллигентный друг и я взялись вгрызаться в советсвую диссидентскую литературу середины двадцатого века: «Колымские рассказы», «Один день Ивана Денисовича», «Котлован», «Архипелаг ГУЛАГ», «Мы». Эти наипечальнейшие документальные и иносказательные литературные произведения, где описаны одни из самых ужасных человеческие деяний, стали для нас поддержкой и опорой в это трудное время. Произошло это естественным путём. Про «поддержку и опору» — это мы потом додумали, рационализовали после, сперва читали (и читаем) взахлёб: от новостей про зверства русских оккупантов в Буче к холодным колымским забоям Шаламова с гниющими дёснами и отмороженными пальцами. И то, и другое — деяния русского режима, прежнего и нынешнего, непрерывно занятого истязанием своего и других народов. Режима протяжённого во времени и пространстве, как зловонные Мёртвые Болота в книгах Толкиена, где духи смотрят на живых из мутных трясин и утягивают за собой в смерть и погибель.

Так вышло, что учился я в школе советской, был гордым октябрёнком, носил вот такой значок: со звездой и няшным портретиком юного Ленина в приятно прозрачном пластиковом обрамлении. Я читал рассказы о том, как молодой Ленин, идя по тропе, ветки придерживал, чтобы те людей позади не хлестали. Всякий раз придерживаю, всякий раз вспоминаю идеализированный и «идолизованный» образ вождя, вбитый в голову в школе. Ленина в свои младшие школьные годы боялся и уважал, как загадочный образ чего-то великого, непостижимого. Бабушка рассказывала, как он много учился, много трудился, много писал, говорил на нескольких языках и очень много хорошего добился для простого народа.

Потом Советский Союз кончился. А Ленин остался.

Нам не рассказывали в школе, как позорно Россия проигрывала в Первой Мировой Войне: миллионами люди гибли, ибо никто не ценил их жизни и тогда — знали ли вы, что Россия потеряла жизней больше прочих на той войне? И я не знал лет до двадцати пяти.

В школе не рассказывали, как зверствовали большевики до и после революции. Как максимально обесцененна была человеческая жизнь за декады кровавых репрессий, и как их трусливо скрывали и скрывают по сей день. Одной лишь строчкой, для формальности, упомянут был акт Молотова-Риббентропа и совместное советско-немецкое нападение на Польшу. Полстрочки может уделил учебник ужасной финско-русской войне, в которой СССР пришёл и забрал себе Карелию, положив — их так и не нашли и не похоронили по-человечески — 150 тысяч своих Иванов.

Раньше, каждый год в мае, я перечитывал «Воспоминания о войне» Николая Никулина, теперь есть хроники из Бучи.

Политикой я никогда особо не интересовался, да и история захватывала гораздо меньше, чем, скажем, компьютерные игры и интернет. Мне лишь хотелось иметь какую-то связную и относительно правдивую канву повествования, чтоб знать и, чтобы пересказать её, например, своему сыну. Около тридцати лет мне было, когда факт за фактом, шаг за шагом жестокая советская история стала разматываться — и я почувствовал себя обманутым.

Меня обманывали этим розовощёким Лениным, который на деле кровавый диктатор. Мне недоговаривали о роли России в обеих мировых войнах. От меня систематически скрывали масштабы преступлений против собственного народа. В свободной России девяностых, да и после, не было никакой государственной программы, которая мне русскому достоверно и настойчиво рассказала о моей русской истории и культуре. Без вранья и жеманного приукрашивания. Миллионы — убиты. Десятки миллионов — изувечены морально и физически. Виновные — не наказаны. Здесь, в России — всегда так.

Сперва Россия отменила русскую историю, потом русскую культуру, а теперь — отменила саму себя.

Здесь, в Окленде, мы с другом, огорошенные, читаем Солженицына и Арендт в попытках разобраться — откуда берётся весь этот ужас, и куда, а главное, когда он уходит? Как получается, что прежние одноклассники, одногруппники, коллеги, друзья и соседи, близкие и не очень родственники, которые сегодня поддерживают войну в Украине — фашисты? Как выходит, что мы их знали годами и не чувствовали подвоха. А фашист сидел где-то внутри, ждал своего часа, чтобы, ба! Выскочить наружу, как чёрт из табакерки, и начать плеваться кислотой во все стороны. Как так обернулось, что мы всю жизнь учились разбираться в людях: с этим дружить, с этим торговать, с этим любить, этого игнорировать — а радикальных фашистов, которым наплевать на страдания других людей и которые готовы убивать лично или опосредованно, в людях тех не видели? Неужели все русские такие? Неужели вообще все человеки такие?

Основа экзистенциального кризиса — не война, как таковая, не пандемия, не падение акций на рынке и не вчерашний крипто-обвал — а покосившаяся и ускользающая из-под ног реальность в целом. В зловещих и беспросветных рассказах Шаламова мы ищем крохотный, хоть на полпальца уступ, за который можно ухватиться, падая в бездну. Нам очень-очень хочется верить, что не все фашисты в душе, что не все потеряли способность к искреннему состраданию. Хочется верить, что, встретив нового человека, можно чувствовать себя в безопасности и не ждать предательства. Страшно, что построенная за года понятийная система свой-чужой, знакомая с пещерных племенных времён — сбоит, пыхтит и кашляет.

Давным-давно мы с женой решили не делать своему ребёнку российский паспорт. Ни на секунду не пожалели об этом решении. Официальная принадлежность к фашистскому государству не нужна ни ему, ни его семье, ни его друзьям, ни его работодателям. Новозеландский мальчик будет жить спокойно.

Комментарии

 

По эту сторону фронта

Здесь в Окленде, вот уж два месяца как, не до ковида — война рушит миллионы жизней, миллиарды планов, превращает в пыль триллионы денег. Я переслушиваю «Один день Ивана Денисовича» и перечитываю «День опричника». Хороших новостей нет. Будет сильно хуже. Долго.

Я хотел поделиться соображениями с теми, кто сейчас в России и думает, ехать или не ехать, бежать или «рассосётся». Пара мыслей на тему переезда и опасений с ним связанными.

Почти каждый день я разговариваю с близкими, друзьями и знакомыми, которые могут уехать, но ждут чего-то, не уверены, опасаются.

Если значимая часть ваших знакомых сейчас за войну в Украине, это значит — жить с ними рядом, жить с фашистами. Можно проводить время с собой и семьёй за границами России — без фашистов. Можно извне, условно, нацистской Германии пытаться помогать стороне пострадавшей.

Никто не знает, как именно развернутся события, но как минимум лично вами будет сделан шаг по перемещению на сторону добра.

Любое действие в помощь людям, пострадавшим от войны, развязанной Россией — кроме того, что это правильно и хорошо — полезно с ментальной точки зрения для вас. В России фашистский режим, за последние два месяца не было никаких сигналов, что ситуация улучшится. Каждый день, каждый час российские власти забивают гвоздь в гроб светлого будущего — оно уже мертво, его скоро закопают. Все это видят, и это, я уверен, давит на психологически.

Смириться с текущим положением, иметь возможность уехать и остаться в России — это накрыться простынёй и ползти к кладбищу. Ну и в общем-то дать Путину победить.

Мы до полвторого ночи разговаривали с новозеландским художником Федяевым (он уехал в 1996) о чувстве коллективной вины за происходящее. У него, у меня, у всех здравомыслящих русских оно есть. Вопрос культурной самоидентификации сложнейший и одним абзацем на него не ответить, время покажет. Что можно русскому человеку сделать прямо сейчас — это не опускаться морально и не делать, пока идёт война и гибнут люди, из себя жертву обстоятельств. Собраться с духом и заняться чем-то полезным.

Проявление антивоенной позиции в словах, мыслях и делах — это нечто 100% жизнеутверждающее, которое я противопоставляю ничегонеделанию: “подождём до осени”, “посмотрим”, “может не будет так уж плохо”.

Уже плохо, и будет хуже, обратного пути у России уже нет. В следующие полвека или дольше — это будет страна-изгой по очевидной для всего мира причине.

Вслед за пандемией мы проживаем исторический момент. Вина никуда не денется. Но можно чувствовать себя чуть лучше, если не участвовать — переместиться по эту сторону фронта — и помогать по мере сил. Что в нынешней ситуации может быть бóльшим стимулом к жизни, чем это? Где можно найти точку опоры, если не в этом?

Не обязательно лезть под пули или слать куда-то деньги. Люди покупают и раздают телефоны с интернет-картами беженцам; люди организовывают и развозят пострадавших по Европе; люди организовывают еду и кров беженцам. Миллионы нуждаются в помощи.

Работы для всех нас теперь на декады. После победы нужно будет помогать восстанавливать Украину: это огромное дело — всем найдётся занятие. Я не говорю про копание ям, конечно, помогать по мере сил. Выучить язык, переквалифицироваться, дислоцироваться и делать своё дело — по эту сторону фронта. Будет потрачено много времени и много сил — это сложно, но, как мне видится, очень важно.

Десятки моих знакомых здесь и в Европе сейчас заняты именно этим. Спустя годы они и их дети будут спокойно засыпать, зная что поступили правильно. Тогда, когда это было нужно.

В отличие от знакомых-фашистов, я надеюсь, у многих из вас есть возможность поступить по совести.

Мы с женой не можем оставаться в Новой Зеландии по той же причине. Мы чувствуем, что кошмар отступает только тогда, когда мы можем как-то помочь. Пусть это даже позвонить украинским друзьям и поддержать их морально. Живя в Европе, у нас будет больше таких возможностей, и в ближайшие декады русские должны с утроенной силой делать всё возможное, чтобы разгрести последствия войны ими развязанной.

Я нигде не пишу, что это будет легко, но это будет — правильно. Как мне кажется.

Комментарии

 

Война России с Украиной 2022

Война России с Украиной 2022

Здесь в Окленде слышно эхо войны, я переслушиваю «День опричника» Владимира Сорокина и ужасаюсь, насколько там всё точно предсказано.

Уж скоро месяц будет, как летят бомбы на ни в чём не повинных граждан соседней страны. Всю свою юность я провёл в российской глубинке, и никогда не ощущал той национальной неприязни, которую за восемь лет с момента захвата под всеобщее улюлюкание Крыма насадили из телевизора. Телевизор я не смотрю. Да и в России был в последний раз в 2008 году. Тогда, помню, зашёл в гости к бабушке и сделал эту фотографию. В последний раз видел её.

Image

Война — это максимальное горе, самое ужасное, что смогли придумать человеки. Кошмарное столкновение мира идей с миром реальных людских страданий и утерянных жизней. С одной стороны сумасшедший Путин и его ебанутые идеи, а с другой идеи гуманизма. Столкнулись два эфемерных поезда.

Поезда придуманные, нематериальные — их как бы нет — а вот пассажиры погибают взаправду. И бомбы летят настоящие.

Мы, прогрессивное человечество, переживаем кризис гуманистических ценностей. «Жизнь человека — священна вне зависимости от границ», — всюду говорят. А потом получается, что всё же идеи важнее людей. Идеи подсказывают и определяют, что люди бывают свои и чужие; одни беженцы лучше других; детей всегда и всем жаль, но небо закрывать нельзя, идеи, принципы и социально-юридические конструкции мешают.

Деньги, санкции, финансовая система — опять же набор идей, обратите внимание: мы все договорились, что на какие-то бумажки и нолики с единичками можно обменять товары и еду — финансы одновременно помогают и мешают. С их помощью можно дольше оставаться на стороне идей. Путина деньги не интересуют, он свои десять банок сгущёнки съел, а в остальном — «бабы нарожают»: принцип, каков был, таков и остался. Почти нулевая, задавленная, как окурок, народная пассионарность ему на руку. На кровавую руку.

И никак владельца той кровавой руки не прижучить: ни лазером из космоса не прижечь её, ни ядом ядерным ядрёным в чае не успокоить. Идеи гуманизма, к сожалению, сего не позволяют.

О сущности страданий, как онтологической основе, я писал ещё в 2014 году в заметке «Бумажные люди», когда русские террористы сбили гражданский самолёт, а зелёные человечки пришли и отжали кусок близлежащего государства. Крыша Кремля поехала сразу после Майдана, а лёд тронулся именно, когда Крымнаш случился.

Копнул глубже, оказалось, что и до большевизма во время Первой Мировой никому дела не было до судьбы обычного русского — сотнями тысяч гибли, замерзали десятками тысяч на постое без обмундирования, до конца многолетней войны так и не были снаряжены металлическими касками. Дальше лишь хуже: оказалось, не было такого периода в российской истории, когда жизнь русского человека чего-то да стоила. «Тварь ли я дрожащая или право имею…» — не зря вопрошал Достоевский. — «Бумажные люди»

Меж двух наковален оказалась Украина: Путин и его бой без правил против идеалистического гуманизма и бюрократизированной формальности всего остального мира, где уважают права человека, особенно в теории. Где-то в мире идей живут охуенно правильные треугольники, какие ни одним циркулем, ни одной линейкой не нарисовать в нашем грешном, порочном, хаотичном и корявом мире.

Что будет дальше? Чёрно-белых, простых ответов, как обычно нет в таких случаях.

Так и выходит, что на одной чаше весов вполне осязаемые заграничные человеческие страдания (не от выключенного Спотифая, конечно), а на другой покой и благоденствие своих граждан.

Россия телевизороядная ещё не осознала, как мне кажется, что свалилась в бездну, из которой выбираться полвека, а то и больше. Очень тяжело было осознавать, что не может быть теперь спокойной старости у моих родителей там. Не может и не будет нормально, активной жизни у моего младшего брата и его семьи. «Дальше будет хуже», — твержу я с первых дней войны.

Все потрясены. Ладно мы, взрослые, сходим на десяток другой терапевтических сеансов и перетопчемся! Мой русско-новозеландский сын из-за войны этой ебучей сам уж не знает, как к себе, языку, культуре русской относиться.

Новозеландские пятиклассники не говорят, что они вне политики.

Одни поддерживают друг друга. Ребёнку с пелёнок рассказывали, мол, ты русский, вот стихи, вот песни задорные, вот звери какие там живут. А теперь мы обсуждаем, его ли это вина, что Путин убивает украинцев. Ужасные, сложные, никак не способствующие ощущению безопасности и национальному самоопределению разговоры.

Впрочем, душевные страдания русских, конечно, мало кого волнуют, и это правильно. Когда сбрендивший маньяк разделывает жертву скальпелем, а какая-то часть его больного сознания бунтует и как бы ни в чём не виновата, может даже не она контролирует кровавые руки, то основная задача — остановить маньячилу, а психоанализом пусть с ним занимаются позже. Непростой разговор о коллективной вине и ответственности уж подробно разобран в книгах немецко-американской философессы Ханны Арендт и прошедшего через концлагерь психотерапевта Виктора Франкла. С этим нынешнему и скорее всего следующему поколению русских придётся разбираться своими силами. В ближайшие декады — кончится война или продолжится — весь мир отвернётся от вконец охуевшего государства-лжеца, государства-вора, государства-агрессора.

Как человек, который бóльшую часть своей взрослой сознательной жизни прожил за границей России, отчётливо заявляю — нет, не притесняют русских за границей. Наоборот, стараются понять. Пытаются как-то помочь. Сочувствуют. Большинство моих украинских и русскоговорящих друзей — у кого родственники, друзья, бизнес в разбитой войной Украине — уж несколько недель находятся в коктейльном состоянии шока, депрессии и апатии. Окружающие поддерживают их, как могут.

Я пытаюсь вытащить своих близких из России, помочь сотрудникам выбраться. Здесь, в Окленде, мы с украинскими друзьями собрали больше сотни подписей и отнесли их депутату, тот обсудил помощь близким родственникам новозеландцев с украинскими корнями — и будут специальные визы, больше четырёх тысяч человек смогут приехать. Что-то надо делать. Иначе тьма.

Очень надеюсь, что война скоро закончится, и гадина заползёт обратно в свою мраморную безвкусно обставленную нору. А пока — посмотрите видео, записанное Арнольдом Терминаторовичем Шварценеггером, и скиньте ссылку своим аполитичным, сомневающимся или про-российским друзьям, близким и знакомым. Дед всё правильно сказал. Надеюсь, он всех нас переживёт. А Путин сдохнет.

P.S.: Я читаю коммунально-проверенные и подтверждённые с точки зрения фактов и актуальности новости в этом треде на Reddit. Бесплатный VPN есть в Brave и Opera. Нацисты сейчас в России. Будьте бдительны.

Комментарии

 

Кто такие русские миллениалы?

Здесь в Окленде я до сих пор путаюсь, кого именно считают миллениалами?

Researchers and popular media typically use the early 1980s as starting birth years and the mid-1990s to early 2000s as ending birth years.

Говорит Википедия

Однако, после декады жизни в относительно развитой западной стране, мне кажется, что у русских миллениалов, как это часто бывает с Россией — свой путь. Банально — культурное взросление пришло на пять, а то и десять лет позже.

Сдвиг на декаду культурном, финансовом, техническом аспектах: Весь мир играл в приставки на пять лет раньше, чем они повсеместно появились у российских детей.

Весь мир на десять лет раньше переболел пирамидальными схемами.

Весь мир на пять лет раньше посмотрел черепашек нинзя, пока постсоветские купили лицензию.

До 91 года был голимый СССР с закрытым занавесом. В это сложно поверить, но у нас в двухквартирном доме телефон обычный, с проводом и кнопками такой, появился, когда я школу заканчивал, в 1996-97гг. Первый персональный компьютер где-то в 95.

У ребят моего возраста (1982 год рождения) в развитых странах игры, мультики, аудиоплееры, геймбои, видеомагнитофоны и камеры, парки развлечений, машины, цветные телевизоры были уж лет 5-10 как.

Поэтому на русский менталитет эти понятия перекладваются с трудом, я б сказал, русские миллениалы — это те, кто родился около 90-го года в СССР и свежепостсоветском пространстве.

Как рассказывает Аркадий, наш штатный программист, который сверстал Кармабот.

Я вот дитя 90х, родившийся прям в момент краха социализма и не заставший в детстве ни пионеров ни комсомола, а только рэкет, шоковую экономику и полный беспредел. И потому у меня восприятие мира и отношение к той же самой работе (как и у подавляющего большинства моих сверстников) иное, нежели у людей, родившихся до 88го например. Очень часто я это замечал на работах и при общении с друзьями / знакомыми. Аналогично, при общении с людьми которые родились после 00х (а также с друзьями, у которых большинство подчиненных дети нулевых) — видна разница в отношении к работе, деньгам, жизни и прочим ценностям, тк их детство было уже в относительно комфортной среде, с приставками, персональными компьютерами и тд. И вот почему я и путаюсь в этих поколениях X, Y, Z. Но именно в контексте СССР/России, из-за нашей непростой ситуации в 90е.

Дитя девяностых

Так и есть. В СССР-РФ свой путь, свои потрясения, свои социальные слои, свои возрастные подгруппы. В западном мире, где относительно стабильно в финансово-политически-культурном смысле прослеживаются тренды, и терминология единая.

Так и выходит: в России миллениалы — это рождённые на закате СССР да на восходе лихих девяностых.

P.S.: Кстати, мы расширяемся и ищем дизайнера на постоянную удалённую позицию в Кармабот.

Комментарии

 

Путин в Новой Зеландии

Путин в Новой Зеландии, 1999 год

Путин в Новой Зеландии

Здесь в Окленде, в популярной группе с длинным названием Русский НЗ | Russians in New Zealand | Русские в Новой Зеландии был упомянут этот самый, как его, популярный в России дед, которому идёт седьмой десяток, короче, ну, вы знаете. Слышали о нём, как минимум. Уж 18 лет как слушаете.

Саммит АТЭС 1999 год, Новая Зеландия. На фото Путин пожимает руки группе новозеландских официальных лиц. В интернете этой фотографии до сих пор не было. Наслаждайтесь 😀

Связь Путина с Новой Зеландией меня заинтересовал ещё в 2010 году.

Так в сентябре 1999 года, здесь прошло собрание APEC (Asia-Pacific Economic Cooperation). Среди представителей стран-участниц оказались Билл Клинтон, китайский лидер Цзян Цзэминь и, кто бы вы думали? Кто бы вы думали? Правильно — Владимир Владимирович Путин, у которого в России остались взорванные дома, горящая Чечня, боевики, и мечущийся в панике народ. Меж тем Путину нужно было думать о светлом будущем, сочинять программные статьи с названиями в духе «Россия на рубеже тысячелетий», нужно было выходить в люди. […]

[…] «Клинтону понравился Путин», — написала через пару дней всё та же «Независимая газета». Встреча прошла успешно, поболтали, порешали, все друзья-товарищи. Путин улетел домой — мочить в сортире.

Я тогда порылся в архивах, нашёл несколько отзывов представителей других стран о свежеиспечённом царе земли русской и парочку параноидальных теорий заговоров. Прошло семь лет, а Путин всё ещё Путин, и, судя по тому, как идёт, долго будет Путин. Как тот, который жил, жив и будет вечно жить в склепе на Красной площади. Печалька.

Комментарии