Мы в котловане, или один архипелаг

Мой арт-эксперимент с генерацией изображений силами искусственного интеллекта.

Здесь в Окленде уж позабыли и о ковиде, и о войне, уж слишком на отшибе страна. В целом, очень сложно, находясь здесь, передать ощущения от всего, связанного с русско-украинской войной. Моя семья — эмигранты в первом поколении, уж скоро двадцать лет будет, как мы живём за границей. Наш ребёнок говорит по-русски процентов на 80%, пишет по-русски лишь на открытках «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, МАМА!», а читает лишь, когда игра-квест с кириллическими записками обещает в конце пути киндер-сюрприз. У нас есть украинские друзья и родственники, есть русские родители и братья с сёстрами.

Война, безусловно, чувствуется намного слабее, чем в Евразийской части мира. Для других новозеландцев, многие из них эмигранты из других стран со сложной историей, все наши славянские страдания чрезвычайно далеки и непонятны. Сирия 2.0: где-то там опять какие-то там конфликты, злой Путин тужится в бункере, дети гибнут, это очень печально. Печально, но не более. У них не застрял кирпич в груди, не наворачиваются слёзы, когда речь заходит о войне и разрушенных судьбах миллионов людей.

Есть два уровня несоответствия, как минимум две пропасти. Когда русский жалуется на свой быт украинцу — это человек, порезавшийся при утренне бритье объясняет свой дискомфорт человеку, которому оторвало взрывом ноги. Папа, который остался в российской глубинке, спрашивает: «Что говорят твои украинские друзья, когда война закончится?» Мои даже самые близкие украинские друзья не говорят со мной о таком. Война закончится, когда русские уйдут, это очевидно для всех. Мне, который расстраивается от новостей с Медузы и постов в канале Nexta, не понять украинских друзей, которые смотрят совсем другие картинки: они пытаются найти родственников по фотографиям человеческих останков; они пытаются вывезти родителей, которых русские бомбят во время зум-звонков.

И вторая пропасть поменьше: когда новозеландец, всю жизнь проживший в мире, где ценят человеческую жизнь, пытается понять, что чувствуют сейчас завязшие в войне стороны. Новости о войне сползли в нижнюю часть новостных страниц. Их заменили мелкие местечковые политические дрязги и статьи на тему «кот уснул в стиральной машине, а хозяйка не заметила и включила». Сейчас в Новой Зеландии зима, и погодные катаклизмы интересуют читателей горазд больше, чем геополитические игры погрязшего в проблемах внешнего мира.

Конечно, и украинцев, и сопереживающих русских, которые здесь, поддерживают все, кто может. И нет никакой русофобии, о которых говорит пропаганда. Я не встречал. Однако, делается это — и их можно понять, это не упрёк, а констатация — в основном без погружения и эмоциональной вовлечённости. В британско-новозеландско-канадско-австралийской культуре в целом не принято лезть в душу к другому человеку, и нет ожидания, что он начнёт её выворачивать. «Грузить» своими проблемами неуважительно даже как-то. Мы и не грузим.

А мы, рождённые в СССР, похоже, так погружены и отягощены наследием прошлого, что очень хотели бы вынырнуть, но, как в кошмарном сне — не можем.

Заметил недавно, что, как война началась, так, не сговариваясь, мой интеллигентный друг и я взялись вгрызаться в советсвую диссидентскую литературу середины двадцатого века: «Колымские рассказы», «Один день Ивана Денисовича», «Котлован», «Архипелаг ГУЛАГ», «Мы». Эти наипечальнейшие документальные и иносказательные литературные произведения, где описаны одни из самых ужасных человеческие деяний, стали для нас поддержкой и опорой в это трудное время. Произошло это естественным путём. Про «поддержку и опору» — это мы потом додумали, рационализовали после, сперва читали (и читаем) взахлёб: от новостей про зверства русских оккупантов в Буче к холодным колымским забоям Шаламова с гниющими дёснами и отмороженными пальцами. И то, и другое — деяния русского режима, прежнего и нынешнего, непрерывно занятого истязанием своего и других народов. Режима протяжённого во времени и пространстве, как зловонные Мёртвые Болота в книгах Толкиена, где духи смотрят на живых из мутных трясин и утягивают за собой в смерть и погибель.

Так вышло, что учился я в школе советской, был гордым октябрёнком, носил вот такой значок: со звездой и няшным портретиком юного Ленина в приятно прозрачном пластиковом обрамлении. Я читал рассказы о том, как молодой Ленин, идя по тропе, ветки придерживал, чтобы те людей позади не хлестали. Всякий раз придерживаю, всякий раз вспоминаю идеализированный и «идолизованный» образ вождя, вбитый в голову в школе. Ленина в свои младшие школьные годы боялся и уважал, как загадочный образ чего-то великого, непостижимого. Бабушка рассказывала, как он много учился, много трудился, много писал, говорил на нескольких языках и очень много хорошего добился для простого народа.

Потом Советский Союз кончился. А Ленин остался.

Нам не рассказывали в школе, как позорно Россия проигрывала в Первой Мировой Войне: миллионами люди гибли, ибо никто не ценил их жизни и тогда — знали ли вы, что Россия потеряла жизней больше прочих на той войне? И я не знал лет до двадцати пяти.

В школе не рассказывали, как зверствовали большевики до и после революции. Как максимально обесцененна была человеческая жизнь за декады кровавых репрессий, и как их трусливо скрывали и скрывают по сей день. Одной лишь строчкой, для формальности, упомянут был акт Молотова-Риббентропа и совместное советско-немецкое нападение на Польшу. Полстрочки может уделил учебник ужасной финско-русской войне, в которой СССР пришёл и забрал себе Карелию, положив — их так и не нашли и не похоронили по-человечески — 150 тысяч своих Иванов.

Раньше, каждый год в мае, я перечитывал «Воспоминания о войне» Николая Никулина, теперь есть хроники из Бучи.

Политикой я никогда особо не интересовался, да и история захватывала гораздо меньше, чем, скажем, компьютерные игры и интернет. Мне лишь хотелось иметь какую-то связную и относительно правдивую канву повествования, чтоб знать и, чтобы пересказать её, например, своему сыну. Около тридцати лет мне было, когда факт за фактом, шаг за шагом жестокая советская история стала разматываться — и я почувствовал себя обманутым.

Меня обманывали этим розовощёким Лениным, который на деле кровавый диктатор. Мне недоговаривали о роли России в обеих мировых войнах. От меня систематически скрывали масштабы преступлений против собственного народа. В свободной России девяностых, да и после, не было никакой государственной программы, которая мне русскому достоверно и настойчиво рассказала о моей русской истории и культуре. Без вранья и жеманного приукрашивания. Миллионы — убиты. Десятки миллионов — изувечены морально и физически. Виновные — не наказаны. Здесь, в России — всегда так.

Сперва Россия отменила русскую историю, потом русскую культуру, а теперь — отменила саму себя.

Здесь, в Окленде, мы с другом, огорошенные, читаем Солженицына и Арендт в попытках разобраться — откуда берётся весь этот ужас, и куда, а главное, когда он уходит? Как получается, что прежние одноклассники, одногруппники, коллеги, друзья и соседи, близкие и не очень родственники, которые сегодня поддерживают войну в Украине — фашисты? Как выходит, что мы их знали годами и не чувствовали подвоха. А фашист сидел где-то внутри, ждал своего часа, чтобы, ба! Выскочить наружу, как чёрт из табакерки, и начать плеваться кислотой во все стороны. Как так обернулось, что мы всю жизнь учились разбираться в людях: с этим дружить, с этим торговать, с этим любить, этого игнорировать — а радикальных фашистов, которым наплевать на страдания других людей и которые готовы убивать лично или опосредованно, в людях тех не видели? Неужели все русские такие? Неужели вообще все человеки такие?

Основа экзистенциального кризиса — не война, как таковая, не пандемия, не падение акций на рынке и не вчерашний крипто-обвал — а покосившаяся и ускользающая из-под ног реальность в целом. В зловещих и беспросветных рассказах Шаламова мы ищем крохотный, хоть на полпальца уступ, за который можно ухватиться, падая в бездну. Нам очень-очень хочется верить, что не все фашисты в душе, что не все потеряли способность к искреннему состраданию. Хочется верить, что, встретив нового человека, можно чувствовать себя в безопасности и не ждать предательства. Страшно, что построенная за года понятийная система свой-чужой, знакомая с пещерных племенных времён — сбоит, пыхтит и кашляет.

Давным-давно мы с женой решили не делать своему ребёнку российский паспорт. Ни на секунду не пожалели об этом решении. Официальная принадлежность к фашистскому государству не нужна ни ему, ни его семье, ни его друзьям, ни его работодателям. Новозеландский мальчик будет жить спокойно.

Комментарии

 

Сводки заметок на полях

Здесь в Окленде я забиваю голову, чем могу. Полгода с после нашего кругосветно-ковидного путешествия пролетели незаметно. Стремительно быстро всё вернулось на круги своя: школа, работа, дом, газон, музон, авто. Удалось слетать без семьи, в одиночку и исподтишка, в Голд Кост — и это был глоток свежего воздуха. Справились с простенькой поездкой в Данидин (клон Эдинбурга на Южном Острове), втроём посетили их как бы замок, увидели приблизительно три сотни пингвинов, альбатросов, немного стимпанка, несколько студенческих кафе и посетили, как говорят, лучший ресторан морской кухни (seafood) в Новой Зеландии. Я съел там чайку да выпил чайку. Городок маленький, университетский, ностальгически-шотландский. Жить там нельзя: холодно и изолированно. Учиться, наверное, можно. Даже так, два с половиной лёта от Окленда путешествовать — это прекрасно.

В Новой Зеландии тихо и спокойно. В газетах блажат из-за единичных случаев ковида и описывают ситуацию в мире не иначе, как «гробы по обочинам лежат» — вы же не хотите, как там!! Мы не хотим. Но мы хотим вакцин, а их до сих пор смогли получить лишь 20% населения. Раньше 2022 года, как описано в опубликованном на прошлой неделе плане по открытию страны, Новая Зеландия собирается начать думать о том, как возрождать туризм. Придумают три группы стран с низким, средним и высоким рисками коронавируса. Высокий, я так понял, вообще пускать не будут; средний сидеть будет в карантинных отелях (до Рождества уже нет мест, там печаль и разбазаривание денег налогоплательщиков); низкий смогут у себя дома перетерпеть. Когда моя семья была насильно изолирована в новозеландском отеле, то в группе с низким риском была лишь Антарктида. Все остальные страны оказались в категории опасных. Не шучу.

К ноябрю обещали всем поставить два укола вакцины типа Пфайзер. С первого сентября вроде всякий сможет записаться на приём в любой поликлинике и получить уколы. Посмотрим, как пойдёт.

Думаю, до середины 2022 границы с Новой Зеландией останутся на 🔒.

«Нация-отшельник» — так называют Австралию и Новую Зеландию мои заграничные друзья и газеты. Возродились и мелкопакостный национализм, и его подруга ксенофобия. Свои хорошие — дома сидят. Свои плохие — хотят в дом проникнуть и всех заразить; свои плохие по Европам шастают; свои плохие — это чужие, не свои, на самом деле. «Команда пяти миллионов» — так газеты называют нацию, которая героически окуклилась — не очень заботится судьбой приблизительно миллиона своих сограждан, у которых родственники за границей, дела за границей, которые сами может за границей Новой Зеландии оказались по самым разным причинам. Я в этом вижу определённый элемент лицемерия и двумыслия.

Оказалось, что без притока относительно дешёвой рабочей силы из большого мира, не хватает рабочих рук и мозгов; ожидания по зарплатам растут; цены на сервисы растут; левые настроения — свалить всё на бизнесы — окутывают страну, как жёлтый туман Волкова. То доски строительные негде взять, то теннисные мячи по талонам. Изоляция в глобальном мире есть путь назад, в пещеры.

Впрочем, в нашей конкретной пещере, в нашем личном уютном доме с кроликами, кусочно-гладким ремонтом, океаном и школой в пешей доступности — жить комфортно. Нет ни локдаунов, ни масок: работу работай, в школу ходи, налоги плати, не жужжи. В 2021 приключений у нас не будет.

Я изо всех сил пытаюсь как-то скрасить будни, перетекающие как капли в гелевом светильнике (lava lamp). Хожу с ребёнком на скалолазание, вожу его на теннис, фортепиано и на встречи с друзьями. Посещаю все немногочисленные арт-экспозиции и театрально-музыкальные постановки в Окленде. В своё личное время продолжаю каждый вторник собираться с ребятами и придумывать музыку. Говорят, стало сложнее и интереснее, если сравнивать с тем, что было несколько лет назад. По сути недели летят от вторника до вторника: в точности, как было незадолго до отъезда, хаха.

Подписывайтесь на канал моего бэнда в YouTube, я слышал, все это делают.

Кроме этого прикупил с пяток сексуально-музыкальных устройств Pocket Operators (сделано Teenage Engineering) и пробую крутилки крутить, кнопки жать и стримить в Twitch.

Снова начал рисовать пикселарт и даже продал что-то в магазине NFT: Юрий Гагарин, например, на пиксельной марке.

Раз уж взялся писать отчёт о быте и арте, упомяну и бизнес-компоненту: стартапить в Карма мы с партнёром не перестали, и она за полтора года усердных трудов отблагодарила троекратным ростом. Карма — крутая, а наши клиенты ещё вообще самые классные.

Моя давнишняя студия дизайна и разработки Sliday тоже растёт и развивается, у нас в команде снова стало трудоустроено больше 20 человек, и я днями напролёт ищу новых людей — болезненно переживается рост: нужно учиться отпускать, делегировать, компенсировать потери в качестве работы («лучше, чем сам никто не сделает!») и эффект сломанного телефона (клиент сказал, я интерпретировал передал менеджеру, менеджер дизайнеру, дизайнер так понял, но это не то, что хотел клиент). Уверен, мы справимся, просто иногда выходит так, что работа 24/7: с европейскими клиентами из Новой Зеландии сотрудничать не очень удобно. Зато стали больше приходить местные.

Я верю в то, что удалённой работы станет намного больше, и никогда не поздно войти в айти. Вангую, что рынок цифровых технологий вырастет больше, чем в десять раз за декаду. Постараюсь этом движе участвовать по мере сил.

Постараюсь писать в блог чаще — исключительно в эгоистических, психотерапевтических целях, конечно же. Cześć!

Комментарии

 

План дальнейших бездействий

Здесь в Окленде, спустя три месяца после возвращения из ковидного мира в стерильную австралазийскую банку, меня начинает отпускать.

Иллюзий нет, сидеть здесь, под колпаком, придётся ещё как минимум год или два. Австралия вон штрафует и угрожает реальными сроками гражданам, желающим выехать за её границы. Концепт, взрывающий голову лично мне и моим американским друзьям: ладно въехать, но выехать-то почему запрещено? Новозеландцы могут катиться на все четыре стороны. Просто плати за обязательный двухнедельный карантин в отеле три тысячи американских долларов по-возвращении и не пыхти. О развлекательных путешествиях за границу позабудь, гражданин! Терпи, жуй местные проблемы.

Открылся (и уже частично схлопнулся) пузырь с Австралией, и я сумел даже слетать в Голд-Кост и Брисбен, повидать друзей и знакомых, погреться на солнышке, почувствовать городской вайб. В Окленде, смею отметить, этот вайб куда-то испарился: весь центр заставлен дурацкими конусами, перекроен и разворошен; бизнесы стоят закрытые, таблички «сдаётся» кругом, бездомные и разруха, проблемы с транспортом и общее запустение. Оно и понятно, внутренний туризм минимальный, внешний полностью остановлен, на паузе на неизвестно какой срок.

В сравнении с захиревшим Оклендом живенький Брисбен и курортный Голд-Кост выглядят бодрячком! Там хватает своих желающих погреться на пляжах, кто-то прилетает за работой, кто-то по магазинам погулять. В центре движ, люди по широким пешеходным улицам гуляют, автобусы им не мешают — подземные автобусные станции решают. Из 50 магазинов в галерее — знаете, где всякое такое ненужное продаётся: шляпы, перчатки для гольфа, сладости и чаи дорогущие, это всё? — лишь на двух висят таблички «for lease». В Окленде — пропорция обратная: лишь один из двадцати магазинов открыт. О — обожемой.

Вы, возможно, заметили, тут уж несколько месяцев не было ни одного поста с тэгом «Обо мне»? После трёх месяцев, не скрою, депрессии полёт на самолёте в Австралию и обратно стал глотком свежего воздуха. И немного отпустило.

После возвращения из кругосветного путешествия длиною в год всё в Новой Зеландии было не так и не то. Мы не хотели сюда возвращаться, но обстоятельства вынудили. Каждый разговор сводился к обсуждению изъянов сейчас и прелесть раньше. Будь то Чили или Шотландия, Лондон, Дубаи или Буэнос-Айрес — всё как-то интереснее и насыщеннее, всё лучше, чем прозябать вдали от цивилизации. Какие-то такие выходили разговоры и мысли. Много мыслей.

Повторяющиеся, как заевшая пластинка, негативные эмоции и мысли на самом деле меняют строение мозга. Нейроны, как мышцы — качаются: они ищут кратчайшее расстояние от одной мысли к другой. Если все дороги ведут в бездну, то внутремозговые, нейронные связи с бездной в вашей голове становятся сильнее и, что вообще не очень, быстрее. Представьте две теннисные ракетки и скачущий между ними шарик. Чем ближе ракетки, тем больше раз шарик успевает отскочить и метнуться туда-сюда. Так, подобно срывающемуся на визг микрофону, усиливается депрессия. Справедливости ради, и положительные эмоции можно натренировать, но то требует усилий, а вот склонность к беспокойству и грусти беспричинной — это в нас мультимиллионной эволюцией заложено.

Так — с тяжёлой грустью об ушедших днях и возможностях — жить нельзя. Пройдя через гнев, отрицание и другие психологические фазы, которые включали в себя покупку всякого говна онлайн, много сна, много еды, ночной Нетфликс и обострение мизантропии, я вроде бы стабилизировался.

Уже надоело, уже не интересно злиться на Окленд и бестолковость местных устоев. Бессмысленно и себе во вред. Появился план дальнейших действий.

Первый (и единственный) пункт плана: не строить планов до Рождества. Жить, как живётся. Будто бы не было никаких путешествий, и нет будто бы ничего за границами нашего тихого, пенсионерско-родительско-детского Восточного Окленда. Жить сейчас, а не вчера и не завтра.

Оценим ситуацию во время следующих летних каникул. Всё равно раньше сентября 2022 Новая Зеландия не откроется, и ковид не перестанет терзать нас всех. Выше нос!

Комментарии

 

Зелёная клетка и фрагментирование

Здесь в Окленде уж больше месяца прошло с того дня, как мы вышли из неприятного карантинного отеля и прожили шестой свой локдаун, когда весь город закрыли из-за одного случая. Попробую описать устаканившиеся ощущения «месяц спустя», поддержать линию повествования.

Приключения закончились, наступили будни.

Наша кругосветная поездка во время чумы осталась в прошлом. Стабильная и обустроенная новозеландская жизнь предсказуемо нахлынула, как не уезжали. В доме — ремонт, все выходные заняты бесячими делами вроде выбора машниы, дивана, ковра. Встреч с друзьями можно запланировать на год вперёд, так и не успеем всем рассказать, как там за границей.

Судя по всему, вакцины здесь не будет до конца года, и обязательные карантинные отели останутся на несколько лет. Хочешь слетать в мир? Плати, сиди, терпи. Большинству новозеландцев нормально в такой антиглобалистичной изоляции, они никуда не летают, им никуда не надо. Меньшинство перетопчется. В газетах песочат жалкую сотню сограждан, которые имели наглость улететь на отдых в другие страны (в основном просто в Астралию) и поставили в причине поездки «туризм, отдых». «Команда пяти миллионов», которая железными жопами засела в рамках своих бесковидных островов не очень жалует тот миллион своих же, новозеландцев, которые имеют интересы где-то кроме Новой Зеландии.

В то время, как страны Европы (внутри каждой отдельной страны) работают на объединение — «мы вместе переживаем трудные времена, всем тяжело» — в Новой Зеландии процветает система порицания и разъединения. Когда Окленд закрыли на недельный локдаун, газеты исписались о злополучных гражданах, разнесших вирус по комьюнити: ни в чём особенно не виноватые семьи из Южного Окленда попали в лучи ненависти буквально. О проблемах сотен тысяч новозеландцев, которые не очень могли и по прежнему не могут вернуться домой здесь упоминают исключительно в контексте «так им и надо, неча по заграницам шастать».

Рейтинг власти падает, когда локдаунов нет и растёт, когда всех садят по домам: «решительные действия!», — пишут газеты. Оппозиция не знает, к чему придраться и в основном говорит о том, как усложнить карантинные правила и условия: приструнить, сделать сроки длиннее, а цены выше. Обычным людям, у которых тут часто работа, имущество, семьи, приехать в Новую Зеландию ну очень сложно. Гражданам чуть легче. Проще всего, конечно, тем, кто участвует в регате или песенки детские поёт, для них специальные исключения находятся. Больше тысячи мест в вечно переполненных карантинных отелях было отдано не жителям страны, а каким-то людям непонятным, у которых работа — развлекать.

Поэтому регату с логотипами Prada и Loui Vuitton на парусах, которую несколько месяцев обсасывали медиа, не нашла поддержки в узком кругу нашей семьи.

Новая Зеландия изолируется и закрывается от мира на несколько лет.

Моё наблюдение и предсказание таково, что страна, которая лишь в 1980-ых открылась для внешнего мира и начала по-настоящему работать над собой и развиваться, из-за ковидной политики и изнуряющего курса на уничтожение отстанет теперь на декаду или больше.

Знакомый предприниматель и инвестор из Сан-Франциско прожил тут год: очень хвалил в начале, меньше хвалил в середине года, и теперь планирует уехать обратно в США: поставить там вакцину и полететь свободным человеком в Европу. Одна из причин — комплексное разочарование: Новая Зеландия могла бы, но не станет технологическим хабом для молодых, умных и амбициозных. «Small town mentality» порабощает местные умы. Если можешь и хочешь чего-то добиться, то люди вынуждены уезжать и пробиваться за границей. Есть такое мнение, и я его понимаю.

Изолированность усиливает трайбализацию, становится больше разделения на своих и чужих. Замкнутость — один из важнейших ингредиентов в рецепте культурно-технологического регресса, как описывает Джаред Даймонд в книге «Ружья, микробы и сталь». К сожалению, именно в этом направлении ближайшие несколько лет будет двигаться новозеландское общество.

Здесь, в блоге, я просто стараюсь описывать сиюминутные ощущения, ни в коем случае не претендую на экспертное мнение. Так вот сегодня, месяц после приезда я чувствую себя запертым в клетке. Стране (и мне) нужен план по выходу и ковидного состояния. А его не было и нет.

Спасаюсь, как могу, вспоминаю, что торкало во время путешествия по Шотландии и Чили. Пытаюсь каждый день вышагивать хотя бы десять километров и проводить больше времени с ребёнком, который стремительно взрослеет. Заполняю выходные встречами с людьми, вместо поездок за навозом для сада или выбором краски для ремонта в ванной. Если не будет локдауна, то поедем за город: уж аж две поездки запланировали. Играю музыку с ребятами, прилагаю дополнительные усилия, чтобы делать это чаще и интереснее. Попробую найти новых знакомых и новые интересы. Может развлекусь расхламлением — часть вещей так и лежит в кладовке под лестницей, уверен, там есть, что продать или выбросить. Наконец, напишу долгосрочный план эвакуации. Откуда?

Отсюда. Потому что будущего своего в Новой Зеландии я не вижу. Жизнь ну очень коротка, чтобы занимать её искусственными «надо» и зарабатыванием денег на замену унитаза.

Комментарии

 

Хоть потоп

Наш пляж, вулкан тоже наш

Здесь в Окленде локдаун. Из-за 1 (одного) многосложного и бестолкового случая заражения коронавирусом популярная премьер-министерка решила закрыть полуторамиллионный город на неделю, и всех остальных в пятимиллионной стране поставить на цыпочки, чтобы боялись вместе. Вчера люди десять часов простояли на въезде в город, полиция останавливала каждого и задавала важнейший для спасения всех и вся вопрос, мол, зачем вы едете в Окленд? Люди тут как бы живут. Сотни граждан простояли по 8-10 часов в пробке на жаре. Такие тут новости.

После двухнедельного заключения в как бы не очень-то добровольном ковидарии — специальном таком отеле, который управляется и оплачивается государством, и куда садят абсолютно всех прилетающих в Новую Зеландию вне зависимости от того, есть у них вакцина или вирус, или своё может самодостаточное жильё, где можно самоизолироваться наотличненько — мы наконец-то вышли в мир и добрались домой.

Когда-то давно, через десять лет после окончания школы, я вернулся в родной город Зея — небольшое поселение в Амурской области. Там были и есть гидроэлектростанция, лес, золото, там моя историческая родина. Самолёты в Зею за время стабильности Путинской России летать перестали, но можно на поезде добраться от станции Тыгда: за приблизительно три часа (дорога разбита в основном) дотрястись до города. Помню, что сперва я поразился тому, как быстро мы донеслись от поезда; потом удивился, как мал оказался мой детский ареал обитания; какое крохотное (и уютное) у нас семейное жилище; как можно пешком обойти все окрестности. Отовсюду рукой подать. В детстве и юности город Зея — это был мой целый мир: за границами школы, двора и пары улиц, где мы тусили с друзьями — Зея была моя Terra Incognitа, испрещённая непонятными знаками, полная опасностей и загадок. Приблизительно десять лет понадобилось, чтобы скукожить её до размера виноградины.

Так и сейчас, после года активных путешествий — мы буквально облетели земной шар в 2020 — Окленд показался крохотным, исхоженным вдоль и поперёк. Своим, но скучным. Прежде всего в глаза бросилась неприглядность и нескладность местной архитектуры, неряшливость и нескладность вывесок; чуть погодя, ширпотребность товаров, заторможенность услуг, мелкопакостная скандальность новостей. После шотландских замков, британского Амазона, чилийских сервисов, лондонского столичного величия и дубайского шоппинга — Окленд (ожидаемо) несколько дней казался маленьким, отнюдь не милым, пожухлым, сжамканным. В центре города — стройка. В сторону от центра — однородная, всепоглощающая сабёрбия.

Я не из тех, кто любит повздыхать на ностальгические темы. Гораздо интереснее, что дальше? А «дальше» тут, похоже откладывается. Сейчас поясню почему.

Жители сабёрбии на первый взгляд приветливы, но жутко напуганы Ковидом, коего в глаза не видели. Оттого он кажется им намного больше, чем есть на самом деле. От страха граждане прощают политикам то, что в обычных условиях терпеть уж точно не стали б. «Команда пять-миллионов» — звучит здесь из каждого динамика. Все, как загипнотизированные, повторяют одни и те же мантры. Мы со всем соглашаемся. Уже выучили, что разговор не клеится, когда хвалишь что-то иное кроме народа-победителя, который страдал, Новой Зеландии и её единственно верного подхода к борьбе со всеобщим недугом.

Борьба идёт с переменным успехом, за последний месяц было два локдауна, на этой неделе школы опять закрыты. Выбран жёсткий вектор на уничтожение: ноль случаев любой ценой. Вакцины вот только-только вяленько начали ставить. Недочётов в политике партии, если вы спросите новозеландцев, нет: для всех минусов находится рациональное объяснение. Сложно, мол, экономика, мол, хилая, много факторов. Фраза «Вы что, хотите, как в… ?» — всегда способствует конструктивному диалогу. Я аргументы эти не списываю и не девальвирую, конечно, но к любому единодушию отношусь подозрительно.

Мы пока наблюдаем и слушаем, и ждём, что будет дальше.

Что дальше — этого тут, похоже, никто не знает. Все гонятся за «как прежде», а его — точно не будет. Потому что его не может быть.

Друзья и знакомые удивлены прежде всего тем, что мы вернулись. Очень много скучных разговоров про пандемию. Почти два года заняло собраться и уехать из Новой Зеландии, и всего лишь три дня понадобилось, чтобы вернуть всё в исходное состояние: вынуть хлам из сарая, расставить его по дому; машину вот уже купил, электрическую; ищу способы кофемолку доставить через Австралию, здесь-то нет ничего. Буэ и скукотища.

Обыденность пугает, как повторяющийся детский кошмар.

Хоть прямо сейчас и локдаун (игрушечный, можно гулять, почти всё открыто, маски минимально, дистанция условно, на отслеживание контактов все забивают) — можно сказать, что коронавируса в Новой Зеландии нет, и здесь всё, как прежде. И это «прежде» — приводит в ужас.

Гори весь мир радиоактивным огнём, иль будь там глобальный потоп — в Новой Зеландии будет всё, как всегда — как прежде.

За прошлый год мне довелось пожить в Латинской Америке и Европе. Оба региона чрезвычайно сложны и самобытны. Они наполнены противоречиями, пропитаны историей, хитровыебанными проблемами и людьми с самыми необычными судьбами. У нас с женой и ребёнком за этот год появилось несколько десятков удивительных знакомых. Кто-то на пяти языках говорит, кто-то книги пишет, кто-то французскую культуру преподаёт в университете. У всех судьбы, истории, беды, свой неповторимый опыт.

Мы побывали в шести локдаунах, в шести разных странах и городах, было немало времени для самокопания, самоедства и максимального беспокойства. Нашёлся месяц-другой и на философствования.

Целый год Ковид шёл по пятам. Был момент, в Чили показатели зашкаливали и люди натурально шугались друг от друга, потому что вирус наступает, лекарства нет и просвета никакого нет: всё, что можно — это сидеть безвылазно дома и бояться вместе. Когда в Великобритании появился новый штамм и стремительно начали закрываться школы, кафе, бизнесы и всё-всё-всё, а мы застряли в Лондонском аэропорту — там непонятно было, куда деться от заразных частиц летающих и разложенных по поверхностям.

Стоишь с маской на лице в центре пустого аэропорта Хитроу и принимаешь судьбу такой, какая она есть.

Страны и города закрывались, билеты отменялись, друзья и близкие оказывались в максимально неприятных ситуациях, когда и помочь нельзя, и посоветовать нечего. Мысли о том, что мироустройство не стабильно, мы не вечны, и надеяться не на кого — каждый день были такие мысли.

Времени действительно мало, и жизнь по-настоящему коротка. Лишь в постоянном движении нашли мы панацею от разрушительного ощущения того, что реальность утекает сквозь пальцы, и не за что уцепиться.

Звучит депрово, но то жизнеутверждающие мысли, на самом деле. Которые заставляют вставать и делать прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик.

Они и сейчас никуда не делись, но, я очень опасаюсь, что «прежде» их затормозит, как лишняя стопка водки после которой тянет в тупой сон.

Пока мы, здесь, в Окленде, решили перевести дух и подумать, что делать дальше. Очевидно, что жизненно необходимо продолжать движение, потому что ничего, кроме него нет и быть не может. Должны появляться новые впечатления, навыки, люди, места, проблемы, знания. Без этого — застой: «прежде» и «как всегда» доведут до ручки, глазом моргнуть не успеешь.

Комментарии