Мыслеположения в Новой Зеландии

2015-11-13 16.47.43

Здесь в Окленде я заканчиваю слушать аудио-версию книги «Атлант расправил плечи», которая написана отвратительно: пафосно, объёмно, с повторениями и легкопредсказуемыми поворотами сюжета. Однако, идей много, они порой радикальны, а иногда неплохо ложатся на реальность. Ну или мои представления о ней.

Если вкратце, есть те, кто делают (movers), и те, кто пользуется (looters). Мир «делателей» материалистичен, в нём есть конкретные вопросы, дела, проблемы, и железобетонные на них ответы. «Невидимая рука рынка» естественным образом балансирует мир двигателей. Оголтелый капитализм, в котором деньги — знак одобрения, высочайшая награда за труд и усилия сделать продукт лучше, чем у других. Желание и способность заработать деньги своим честным трудом в условиях свободного нерегулируемого рынка, отделённого от государства, подобно религия — лучшее, что может быть в обществе.

Двигатели — movers — это атланты, на плечах которых по мнению Айн Ранд, русской еврейки сбежавшей из обобществлённой Советской России в США в первой половине 20-го века, держится этот мир. Атланты красивы, умны, предприимчивы, активны, честны и справедливы (с позиций собственной морали). Основное правило в отношениях между ними — ради увеличения прибыли допустимо всё, что не ограничивает свобод других (особенно других атлантов).

Элон Маск, который хочет на Марс, потому что хочет, и строит ракеты, и продаёт их государству — пожалуй, неплохой представитель этой категории людей. Правда книжный вариант не ходил бы по телешоу и не рассуждал бы о спасении человечества, а оставался бы в рамках простой ригидной схемы: у меня есть деньги, я хочу на Марс, для этого я создам заводы, пароходы и межпланетные ракеты, потому что могу, я всего достиг сам — потому что могу.

Грабители — looters — это не только те, кто едут прицепом в соствах, движимых локомотивами-атлантов. Но те, кто, прикрываясь неосязаемыми, размытыми, мистическими по сути понятиями вроде «всеобщее благо» и «от каждого по способностям, каждому по потребностям», разворовывают, разбирают на части созданное «двигателями».

Грабители не думают о будущем, их задачи лежат в плоскости взаимоотношений, откатов, схем, планов взять то, что плохо лежит и ублажить представителей своего грабительского класса — это в чистом виде коррупция. Они отстаивают «право» не только пользоваться благами, созданными атлантами — они хотят получить моральное удовлетворение и уважение окружающих за этот акт. В борьбе за «благо страны» и во имя «вставания с колен» в это трудное для страны время — согласитесь, нельзя не вспомнить путинскую Россию — появляются одиозные с точки зрения зравого смысла фигуры вроде Рогозина, Медведева и других пустышек. В условиях непрекращающегося кризиса, в погоне за стабильностью они не только научились междусобойчики разруливать и пилить, что заработано российскими бизнесами, но так всё выворачивают, что народные массы прям благодарны им за это. Жадных капиталистов вместе с их родоначальной «америкосией», которые не согласны с линией партии, скоро будут вешать на столбах. Неудивительно, что многие уехали, и будут уезжать больше и дальше.

Монолог Шерил, жены одного из главных грабителей вымышленного мира Айн Ранд, Алисы Зиновиевны Розенбаум:

«All of you welfare preachers—it’s not unearned money that you’re after. You want handouts, but of a different kind. I’m a gold-digger of the spirit, you said, because I look for value. Then you, the welfare preachers… it’s the spirit that you want to loot. I never thought and nobody ever told us how it could be thought of and what it would mean—the unearned in spirit. But that is what you want. You want unearned love. You want unearned admiration. You want unearned greatness. You want to be a man like Hank Rearden (Прим.: крупный индустриалист, производитель стали) without the necessity of being what he is. Without the necessity of being anything. Without… the necessity… of being.» — страница 884, Cherryl Taggart to James Taggart.

Вспоминается встреча непонятно откуда взявшегося хуйка со Стивом Джобсом, понятно как оказавшемся во главе корпорации, которая нынче крупнее экономики заклёванной грабителями страны. Ещё в 2011 году у меня в голове не укладывалось, какой смысл бравировать в новостях сюжетами, в которых великий человек встречается с ярчайшим представителем посредственности, буквально никем, просто дружком лидера мафиозной группировки, ничего в своей жизние не создавшего, ничего не построившего?

P.S.: Разумеется, подавляющее большинство политиков в реальной жизни далеко не атланты. И у новозеландского премьер-министра Джона Ки есть дружки и коррупционные схемы. Однако, я привожу русский пример, как гораздо более контрастный, более наглядный.

Фантомные боли старого еврея

2015-10-07 09.12.19-3

Здесь в Окленде интересную точку зрения высказал вчера один знакомый. Мы перешли от обсуждения прошлого поста о расисте к сраному релятивизму, бессмысленному постмодерну и современным трендам когнитивистики (науки о мышлении), книгах Сэма Харриса «Побуждаясь», отсюда перекочевали к понятиям абсолютного добра, зла и бытовых «плохо» и «хорошо» на уровнях индивидуума и социума (группы индивидуумов).

В вышеозначенном контексте мой собеседник озвучил следующий тезис.

В так называемом западном мире закон довлеет над «понятиями» (моралью типа). В восточно-европейском мире — наоборот.

Отсюда вытекает характерная отличительная черта русского и братских ему народов: они предпочитают навешивать ярлыки «хорошо» и «плохо» вместо того, чтобы говорить «это не в моих интересах», «это не моё».

Классический пример — отношение к теме однополых отношений между людьми. Западный взгляд: «whatever», это не моё дело, мне не мешает. Восточно-европейский: это аморально, это развращает, это плохо и это надо запретить. В первом случае не получается найти «понятия», позволившие поменять закон. Во втором закон меняется на основании понятий. Смешивают зелёное с горячим.

На каком-то этапе каждому из взрослых нас стоит, как мне кажется, осознать, что нет никаких «плохо» и «хорошо». Есть лишь эгоистичные «меня не касается/касается».

Ибо в современном разнообразном обществе так много разных точек зрения и культур, что очень уж эти примитивные базовые категории размыты. «Плохо» и «хорошо» — фантомные боли старого мира, в котором кондовые философские системы, чаще всего основанные на религиозных поверьях дремучих предков, обособлены и замкнуты на себя.

Если перестать навешивать ярлыки, а подойти к вопросу с более утилитарной и эгоцентристской точек зрения, сразу становится легче: меньше нервов тратится, меньше гнева и говнокомментариев в интернетах.

Три собаки

2015-08-07 16.53.00-2

Здесь в Окленде я вгрызаюсь в тело текста и порой замечаю, как многие дорожки ведут к одному и тому же.

Как помните, все ноныче заняты тем, что лицемерно жалеют невинно убиенных жирафов и львов. Мне в этой истории прежде всего был интересен момент честности перед собой и смысл страданий, как таковых. Почему нам жальче одного жирафа, чем сотню тысяч тунцов? Я периодически езжу на рыбалку, однако, не настоящую охоту не хочу: с кровью и убийством возиться не хочется — жалко животных. А рыб не так жалко. Муравьёв, которые поедают раму моего новозеландского дома, вообще не жалко, травлю ядом. С бактериями на зубах так вообще борюсь ежедневно, миллионы гибнут ради того, чтобы мои бесцельные и бессмысленные зубки не сгнили раньше времени. Кто и как определяет абсолютную и относительную величины страданий живых существ?

Человек — существо эмпатичное, которому свойственно сопереживать. Этот механизм срабатывает железно, на уровне клеток мозга. Отчасти поэтому вместе мы сила, а поодиночке сходим с ума и смотрим в стену. Так и получается, что жальче нам близких с эволюционной точки зрения организмов. Одну собаку с добрыми глазами жальче, чем миллион стафилококков.

Человек — существо эгоистичное. Другая наша склонность заключается в очеловечивании окружения. Глядя на собаку, мы скорее всего предполагаем какую-то степень разумности: она переживает, ощущает эмоции, почти как ты и я. В примере выше: она страдает, почти как мы с вами. А нам с вами, очевидно, страдания неприятны.

Проблемы начинаются почти сразу: где провести черту между разумностью и набором рефлексов? Снисходительно глядя с верхних веток эволюционного дерева, мы забываем о том, что всякий самовоспроизводящийся элемент живой природы прошёл точно тот же путь: от начала времён. Осьминоги, наверное, могут ощущать себя на вершине эволюционной Джомолунгмы, если измерять способность изверать чернила и менять цвет кожи. Дождевые черви лучше всех вытаскивают минералы из почвы и отлично вырабатывают слизь. Я так не умею. Суть в том, что всякое существо, простое или сложное, прошло приблизительно тот же путь с точки зрения Дарвина. В этом случае наивно предполагать, что люди-обезьяны качественно лучше других.

Как можно догадаться, синтетические божества, являющиеся плодом человеческого воображения, отлично вписываются в антропоцентричную картину мира. Жаль, они не подчиняются принципу бритвы Оккама и лишь мешают логическим построениям.

Давайте вернёмся к нашим собакам. Первую я упомянул в контесте страданий: собаку жалко, собака друг человека и она не очень далеко отстоит от нас в цепи эволюционного развития (хоть на деле это не так).

Вторая собака жила в тринадцатом веке, самые, что ни на есть средние века. В те времена в Европе безраздельно властвовала одна церковь, или даже Церковь — католическая. Невзирая на общий кризис власти — в какой-то момент правители средневековой реальности вынуждены были выбирать, которого из трёх (!) одновременно легитимно выбранных Римских Пап поддерживать, чтоб не прогневать небеса и не потерять поддержку народа — духовные дела являлись важнейшей частью жизни.

Собаку звали Гинфорт, и хозяин её, будучи не последним человеком, владел домом, хозяйством, заработанное в рыцарских походах и борьбой с неверными. Хозин однажды отправился на охоту и оставил пса охранять своего малолетнего сына. Вернувшись с охоты рыцарь обнаружил в детской ужасный беспорядок: колыбель перевёрнута и дитя нигде не видно. Гифторт сидел в углу и рычал. Пасть его была окровавлена. Резонно предположив, что псина загрызла сына, хозяин в гневе прикончил грейхаунда. И тотчас услышал детский плач, раздававшийся из-под разбросанного постельного белья. Ребёнок, цел и невредим, лежал под кроваткой. Рядом с ним лежала мёртвая змея. Вышло так, что Гинфорт убил тварь, которая угрожала здоровью дитя и тем самым спас хозяйского сына.

Собаку похоронили с почестями в ближайшем колодце, закидав его доверху булыжниками и соорудив сверху что-то вроде склепа. Негласно Гинфорт, бездуховная, неодушевлённая собака была провозглашена святой, покровительницей младенцев. Довольно скоро склеп стал местом поклонения: крестьяне с больными детьми и паломники со всей европы и окрестностей Леона потянулись к магическому колодцу. Многие отчаявшиеся родители оставляли младенцев на несколько дней, кто-то подвешивал детей за одежду на деревьях, чтобы целительное волшебство священной собаки избавило от недуга. Невзирая на неоднократные запреты со стороны Католической церкви, поклонение собачьим останкам продолжалось приблизительно до 1930 года.

Мемеплексы и заблуждения живут не в недрах бюрократических аппаратов, а в умах людей. Нельзя запретить верить в чепуху. Если паломники сказали, что собака святая, значит у них не было вопросов к наличию у неё сознания, души, высших моральных принципов и добротетели.

Третья собака имени росла в доме будущего исследователя мозга Кристофа Коха. Маленький Кристоф и собака выросли в католической семье. Мальчика с детства поражало ничем не обоснованное разделение существ на высших (люди) и низших (все остальные). Наблюдая за поведением своей собаки, он видел всё то же, что ощущал сам, будучи ребёнком. Собака испытывала эмоции, страдала, переживала, боялась, хитрила, льстила, болела, спала и видела сны. По стечению обстоятельств мальчик Кристоф вырос и стал уважаемым исследователем мозга и, самое важное, сознания как такового.

Кох и многие другие учёные и философы, которых волнует Трудная проблема сознания, глядя на материалы исследований, факты и доказательства, не могут найти места божественному вложению души (сознания) в лабораторную мышь, кошку, собаку, обезьяну или человека. При этом современные средства измерений нейрохимических изменений в головном мозге человека шагнули очень далеко. Суть проблемы заключается в простом вопросе: как мозг порождает сознание? Проблема не называлась бы трудной, если б удалось найти простое решение.

Кристоф придерживается взглядов Платона, Спинозы и Шопенгауэра, в которых мир устроен по принципу панпсихизма — вся природа обладает психикой. В современной трактовке — сознанием. Кох работает над теорией, в которой степень сознательности определяется сложностью и взаимосвязанностью (‘interconnectedness’) той или иной системы. Сознание (и его производные разум и чувства) неминуемо присутствуют в таких системах, как утверждают Кристоф и его приверженцы.

Живые организмы вообще и человеческий мозг в частности чрезвычайно сложны и невероятно взаимосвязаны. Мозг трёхлетнего ребёнка состоит из 1015 синаптических связей, которые успешно коммуницируют через кору. Сознание в такой системе неизбежно! Разумеется, собаки разумны и одухотворены ровно настолько, насколько сложна их сеть нейронов.

«По такой логие ваш iPhone обладает разумом и чувствует. У него есть различные состояния, есть нужды, есть переживания» — с полной серьёзностью утверждает Кох.

Буквально полтора века назад многим было сложно смириться с мыслью, что металлы вроде золота и свинца, разительно отличающиеся по свойствам: цвету, твёрдости, плавкости — все построены из одних и тех же примитивных элементов, и на атомарном уровне различия минимальны: где-то больше протонов, где-то меньше. Две цифры поменяй и бац — драгоценное золото превращается в банальный свинец. Ничего, привыкли.

Потом оказалось, что пространство и время гнутся, растягиваются и сжимаются под действием гравитации. Потом оказалось, что масса берётся из «вязкого» поля Хиггса. Сложно представить? Ничего, привыкли.

Возможно, точно такой же банальщиной и обыденностью станет для наших внуков сознание, как таковое. Для них будет очевидна формула, в которой сложность и взаимосвязанность показывают степень сознательности. Станет ли от этого в мире человеков больше сострадания ко всему хоть немного живому? Поживём, увидим.

Говорят, видный мыслитель современности Стоппард написал и поставил пьесу ‘The Hard Problem’. И, говорят, она получилась так себе. Действительно сложная проблема, чего уж там.

Ссылки по теме: