Здесь в Окленде я тренируюсь не отвлекаться. Я уже писал о том, как RescueTime + BeeMinder категоризуют время, проведённое перед экраном и позволяют настроить ограничения (цели). С их помощью мне удалось свести фейсбучное время до «меньше 20 минут в день» и нарастить продуктивное время до четырёх часов в день. Это работает, всё путём, но технологии не стоят на месте и многомиллиардные корпорации не зря просиживают штаны. Играя на особенностях устройства человеческих мозгов, разработчики, условно говоря, фейсбучегов, постоянно находят новые способы привлечения внимания. Чаще всего «привлечение» означает «отвлечение»: прерывается какое-то долгоиграющее дело, потом приходится долго восстанавливать фокус. Современные технологии социальных сетей и всевозможных оповещений в борьбе за наше с вами внимание (attention) тренируют наши с вами мозги импульсивно переключаться, не концентрироваться, не фокусироваться. Для большинства из моих уважаемых интернет-читателей этот пост уже слишком длинный.
Здесь в Окленде детский инструктор по плаванию по имени Лукас рассказал, что его лучший друг — русский, но живёт не здесь, а в России. И не живёт, а в армии служит, очень патриотичный друг. Я говорю, мол, дай угадаю, он переехал в Новую Зеландию тинейджером? Да! Ну, тогда понятно.
Уж сколько раз наблюдал, что внезапно любящие всем сердцем Российскую Федерацию и Путина — это выросшие дети, увезённые родителями в подростковом возрасте: вырванные из среды, вырванные из единственного и прекрасного детства. Таких после возвращения в телевизор тащат, любят ретвитить в интернетах.
Тёплую детскую Россию родители разрушили эмиграцией. Взрослая Россия таким детям не знакома, она прикидывается знакомой, душевной такой, уютной и по-детски приятной. Манит неотвратимо. И возвращаются они в города своей юности, связавшись предварительно со школьными друзьями в Одноклассниках, Вконтактиках и Телеграмах. Интернет сближает.
А дальше, многие из подросших подростков, по ним личным наблюдениям — не выдерживают несовпадоса российской действительности со здравым смыслом и возвращаются за границы Великой и прекрасной: в Германии, Америки, Австралии, Канады, Новые Зеландии…
Разумеется, это есть небольшой набор моих анекдотичных эпизодов. Уверен, где-то есть научные исследования, подтверждающие сей факт.
Парню в русской армии не нравится. Все, кхм, слишком грубые, очень агрессивная среда, пишет. Услали его, как положено, далеко от родных, в противоположный конец самой большой в мире страны. Абсолютная несвобода. Всё в традициях этого ужасного СССРского института насилия.
Лукас-тренер, как и его русский друг, отслужил в армии. В Сингапуре. Было ОК, говорит. Учит детей плавать теперь.
Когда Лукас-сын узнал, что Лукас-тренер был солдатом, он немного подумал и сказал, что это, наверное, не очень хорошо, потому что солдаты бывают злые, у Урфина Джюса были злые; но потом, говорит им дровосек лица сделал весёлые, и они стали добрые — как Лукас-тренер.
— Это хорошо, что он теперь детей учит плавать теперь, а не солдат, — подытожил четырёхлетный сын.
Здесь в Окленде у меня случилось озарение. Знаете, когда понимаешь, что обычные и привычные для тебя вещи, к которым привык, и которых, как следствие, чаще всего не ценишь, отнюдь не такие обычные?
Суть в следующем. У меня есть какие-то серьёзные убеждения, ради которых просто необходимо выходить на улицы (разделение церкви и государства, право женщин на аборты, однополые браки, например); идеи эти, как мне кажется, важны для личности, для семьи и для общества в целом скорее всего; и скорее всего с возрастом появятся новые убеждения, так вот — болезненно представить даже, что где-то за одиночный пикет, что есть буквально публичное выражение своего личного мнения, потащат в кутузку. Преставить страшно, не говоря уж о том, чтобы проживать свою единственную жизнь в таких условиях.
Здесь в Окленде ребёнок естественным образом подрастает и начинает вслушиваться в разговоры взрослых, и делать выводы. Теперь нельзя при нем обсуждать себя, других, недетские концепты и явления, коих в относительно активной родительской жизни подавляющее большинство.
Он и раньше впитывал всё, конечно, но в болтливо-пытливые четыре года уже не только запоминает, но и анализирует; вопросы задаёт потом, запутывается от нашего обыденного сарказма и периодических приступов рунглиша.
Плавно, как многое с детьми, в жизни личной — в отношениях между родителями, я имею в виду — произошли изменения. Утром все торопятся, бегут на работу. Днём активно работают и чуть-чуть с ребёнком втроём вечером, потом усталые сыр, кино и домино, и спать. На выходных — по максимуму с ребёнком. Иногда, эпизодически, «время для себя» (me time), но это отдельно от супруги/супруга. Так выходит, что некогда поговорить нормально. Оставлять надолго дитя и улетать вдвоём в Европы (где прекрасно, спору нет), это дорого, сложно и, как ни крути, носит нерегулярный характер; и скучают все, что не есть самый комфортный элемент.
Привычные с предродового периода будничные задушевные беседы между людьми, у которых типа чуйства друг к другу — этого, похоже, не будет пока ребёнок в школу не пойдёт (или не закончит?).
Сперва, как завязались долгосрочные отношения, привычной после холостой жизни «privacy» не стало, теперь вон новые метаморфозы личное пространство переживает. В самом деле нужна хижина в саду, как у Марка Твена или дом со звукоизолированным подвалом, как у Бека.
